Нет мистики, магии, чудес.

 Нет мистики, магии, чудес. Есть граница, которую надо перейти, чтобы  "мистика", "магия", "чудеса" стали понятной, законной и всецело обоснованной частью окружающей тебя жизни.

Вавилонская башня.

 Питер Брейгель Старший.

Вавилонская башня. 1563.

...Столько слепой, тёмной, безнадёжной тоски, упирающейся в глухие, равнодушные, такие голубые, но такие мёртвые небеса...

У всех астрологических Рыб, которых я знаю...

 У всех астрологических Рыб, которых я знаю, как будто какая-то огромная дыра внутри. Как  будто их, раз за разом, распинали на площади или сжигали на костре. И они, на пике страдания и боли, от неизбежности выбранного пути стали находить в этом даже удовольствие.

...Благодарю Тебя, мой Боже...

...Благодарю Тебя, мой Боже,

Что смертный час, гроза глупцов,

Из разлагающейся кожи

Исторгнет дух в конце концов.

И вот тогда, молю беззвучно,

Дай мне исчезнуть в чёрной мгле –

В раю мне будет очень скучно,

А ад я видел на земле.

 Саша Чёрный.   "Молитва".                             

<1908>

Дети бегут по песку...

 Дети бегут по песку, в гору. И я бегу вместе с ними.

Совершенство фракталов...

 Совершенство фракталов вызывает, одновременно, и восторг, и отвращение, до тошноты. "Ну, пусть хоть чего-нибудь не хватает!"

Рада представить новое имя: Ольга Лапенкова.

 На одиноком ли острове,

шумном ли материке,

крепко закрыв глаза, словно двери в храм,

двое стоят, сердце к сердцу, рука в руке,

не замечая настырного мира по сторонам.

Двое застыли, касаясь космами облаков —

и никогда,

никогда

не хотят оказаться врозь.

Все полагают — это любовь.

Я считаю — это невроз.

Видов любви — толпа.

Любовь бывает любой почти.

Песней щегла,

криком выпи,

лаем щенка.

Каплей солнечного тепла

и цикадой в ночи.

Искрой, забравшейся вглубь щитка.

Ты в эйфории, и сердце стучит как гонг,

каждый эритроцит прёт по груди как танк.

Но, если истинно любишь и вдруг окажешься одинок, —

не погрозишь небесам,

не пойдёшь ва-банк.

Ибо любовь — даже там, где взорвался свет,

рухнули горы, пересохли моря.

Есть ли у жизни смысл,

если тебя рядом нет?

А то как же, любовь моя.

Рада представить новое имя: Ольга Лапенкова.

 Прежде чем я на Землю грешную просвистела,

кто-то небесный ворковал, предлагая:

«Ну-ка, примерь, как тебе это тело?

Слу-у-ушай! Тебе идёт, дорогая.

Так, почитаем, что гласит этикетка.

Не подносить к огню — это как обычно.

Наполовину южанка, ну да, смугленькая брюнетка,

наполовину славянка. Выглядит симпатично.

Будет акне и в тринадцать, и в сто тринадцать,

но красота — это ж так, суета, по сути.

Кстати, умельцы из современных тебе корпораций

изобрели косметику без мышьяка и ртути.

Часто бывает — смех подобен гиене.

Ну-ка, посмейся. Чудно! Ещё разочек.

В общем, если не забывать о витаминах и гигиене, —

лучше других, что ты мерила, оболочек.

Ни аллергии, ни грыжи, ни прочей хрени.

Если отравишься — всё побежит наружу.

Будешь писáть ночами, не стяжая мигрени,

вынесешь без потерь и жару и стужу.

Можешь точить зефир, о фитнесе не радея.

А, ну ещё — неприятно, но не опасно:

кариес, близорукость, навязчивые идеи.

Ты согласна?»

Конечно, блин, я согласна!

Рада представить новое имя: Ольга Лапенкова.

 INTRO

Когда мушкетёр выходит в отставку,

он привыкает к новой доле с трудом.

Подмывает стряхнуть спокойствие, как пиявку.

Но потом он покупает на юге дом,

подыскивает жену,

строгает пару ребят

и на всех своих землях высаживает виноград.

Зовут его, например, Полтос.

У него борода и волосы в хвост.

Друзей его целый сонм

видит его со звёзд.

День был хорош, теперь — бокал шардоне и сон.

Можно, впрочем, налить второй.

Жена уже сладко спит,

но вздрагивает порой:

у калитки словно бы слышен цокот

двенадцати копыт.